2016-09-03_11-23-04

Два месяца в Крыму: как я подрался с ватником

Причин моей поездки на полуостров несколько, но главная из них — это девушка, которую я люблю. Она крымчанка, родом из-под Феодосии.
Мы уже полтора года вместе, живем в Киеве, но нам необходимо было съездить на полуостров.
Мы познакомились летом 2013 года, в волшебном месте под Коктебелем.
Дикий пляж, нудистская романтика, вокруг буддисты, йоги, хиппи и панки разных мастей и степени неформальности, каждую ночь отвязные рейвы, общение с интересными людьми. Море и солнце, в объятьях которых мы засыпали и просыпались каждый день.
Надежду на то, что это все у нас снова будет, мы потеряли в марте прошлого года и поняли, что друг друга потерять не можем.
Поэтому стали жить вместе, в Киеве. Но нас постоянно тянуло в Крым.
Изначально эта поездка задумывалась как поездка дикарями на малолюдное побережье, где политические вопросы нас никак касаться не будут.
Мы переоборудовали микроавтобус во что-то наподобие домика на колесах, взяли нескольких попутчиков, чтобы перекрыть топливо, и поехали.
Политика появилась сразу. Админграница встретила нас четырехкилометровой очередью из фур.
Тогда как раз ввели некий временный запрет на въезд с целью торговли.
Малолитражки пускали, и мы почувствовали себя счастливчиками, но все равно наша очередь из четырех машин проходила посты три часа.



С документами там все строго. С нами ехала девушка с несовершеннолетней дочерью, у нее все документы на ребенка были оформлены правильно, но разрешение от отца она заламинировала, и это дало пограничнику основания сомневаться в том, что мокрая печать настоящая.
Он долго консультировался со своим начальником, но наконец пропустил.
А мог и не пропустить.

Читайте также:     Из откровения силовика: Если и когда чуда не случится, есть План Б

На российском посту мне интереснее всего было поглядеть на «перцев», которые теперь чувствуют себя там хозяевами.
Пост оказался оформлен нарочито богаче украинского: везде разные таможенные окошки, кабинки, досмотровые собаки.
Но народ весь какой-то средненький, без огонька, не в пример нашим пацанам.
Начальники пузатые, ходят туда-сюда с руками за спиной; чтобы тебя досмотрели, нужно бежать искать таможенника-пограничника, которые стоят где-то в теньке и языками чешут.
Когда досматривали соседнюю машину, я услышал от водителя что-то вроде: «я тут уже неделю, а мне до сих пор не рассказали, что и как делать». Планктон, одним словом.
Наконец мы проехали админграницу и поехали по Крыму.
Полуостров встретил нас абсолютно пустыми дорогами, машин минимум.
Пустой Армянск, пустой Красноперекопск. В Джанкое тоже глухо, на домах и магазинах куча объявлений «продам» и «аренда».
На кольце на повороте на Феодосию сидели на корточках пятеро татар с выражением мрачной безысходности на лицах.
Сидели и молчали, видно, даже жаловаться друг другу уже надоело.
В Перекопе я обратил внимание на местный солевой комбинат.
Это огромное предприятие, которое вырабатывает хорошую техническую соль.
Раньше оно работало постоянно, и вся соль уходила, как только ее выпаривали.
Теперь же сотни тонн товарной соли лежат и сваливаются в камень под открытым небом. Северокрымский канал пустой, только на отдельных участках есть немного воды.
Полей засеянных мало. Там, где был рис, сейчас пшеница, а где была пшеница, там бурьяны.
Про гидроемкие культуры ребята могут забыть надолго, полагаю.
Должен отдать должное оккупантам: дорогами они занимаются, кое-где перекладывают даже по несколько километров. Экзальтированные «крымнашисты» приводят это как несомненный аргумент в пользу оккупации. Но вот в чем загвоздка.

Читайте также:     Что будет если Россия действительно решит воевать с США – пояснение для 84%

Ехал я по трассе Феодосия-Симферополь в начале поездки — хорошая трасса, новая.
А ехал назад, смотрю — латки по трассе по новой, кое-где асфальт повело, разметка волнами пошла. И это меньше, чем за два месяца.
Всегда, где это было возможно, я старался говорить с местными.
Чаще всего это были татары, потому что они чаще занимаются торговлей, держат магазинчики, кафешки, гостиницы.
Мое желание пообщаться часто воспринимали с опаской.
Было видно, что людям в диковинку эти ощущения, что они боятся говорить с незнакомцем.
Я даже выучил несколько слов по-татарски, чтобы расположить их к себе. И получалось.
Может, эти несколько слов помогали, но полагаю, что главное — это все-таки информационный голод. Я им рассказывал, что я из Киева, а они сразу — что там в Киеве, как то, как се? «Нетатары» первым делом транслируют в своих вопросах мифы руспропаганды самого кричащего свойства: о президенте-премьере-ворах, о правительстве дураков, которые тянут одеяло каждый на себя, о военкомах, которые ловят людей прямо на улице.
Я спокойно и обстоятельно отвечал, даже не успевал задавать вопросы.
Я был словно учитель в школе, который с любовью объясняет свой предмет.
Но я не занимался поисками правды и морализаторством, я никого не обвинял и не делал выводов, я просто рассказывал о своей стране, как будто иностранцу.
Ребята расслаблялись, разговор становился более спокойным, и у меня появлялась возможность не только рассказать, как у нас, но и почему у нас так.
Был случай. В горах у меня порвались сандалии, и дальше наша дорога шла через Севастополь. Мы заехали на рынок 5-й километр, я пошел искать сапожников.
Нашел и даже не собирался с ними болтать, но, когда удивился их ценам, нечаянно ввернул, что я из Киева. Меня отпускать не хотели очень долго.
Пока я не рассказал, что не за Порошенко стоял Майдан, про то, что его никто не идеализирует, про то, что он просто менеджер на службе у народа, вопросы сыпались один за другим. Они никак не могли поверить, что я с ними не шучу.
Смотрели на меня так иронически, переглядывались, но, кажется, потом начали верить.
И даже когда я сказал, что по приезду в Киев иду в украинскую армию, тон разговора не поменялся.
Два простых мужика на моих глазах не поменяли своего мнения, но очень крепко задумались над тем, что их разводят по телевизору.

Читайте также:     2 факта, которые у нас постоянно перед носом, но которые никто не желает замечать

Простой киевлянин просто рассказал им очевидные для нас, украинцев, вещи.
И они задумались. Среди «нетатар» так было почти всегда.
И только однажды я встретил откровенно враждебное ко мне отношение.
Дело было так. Я подобрал на дороге мужика, который попросил провезти его несколько километров и обратно. Я был свободен и согласился, сразу же отказался брать деньги.
Он, увидев мои киевские номера, спросил, не беженец ли я.
Я с улыбкой начал рассказывать, что я здесь в гостях у родителей своей девушки, и бежать мне не от чего.
На мои слова о том, что у нас все хорошо, последовали рассказы, что это ненадолго, что мы плохо подготовились к зиме, продались Штатам, «просрали» страну.
Что во всем виноват Запад и наши политики-воры, а Крым и ДНР-ЛНР — это цитадель борьбы с фашизмом.
Интересно, что фашистской нашу страну он считает потому, что у нас есть люди, которые высказывают радикальные суждения о том, как нам нужно защищать нашу территориальную целостность.
Сам факт того, что мы боремся — это уже проявление фашизма.
Я начал объяснять, что мы, украинцы, пострадали от фашизма больше всех во время Второй мировой, и такие суждения притянуты за уши.
Я пытался объяснить, что все началось с простого желания очистить власть от воров, что пресловутый Правый Сектор — это всего лишь небольшая организация патриотов, что никого у нас не наказывают за русский язык.
Я пытался объяснить, что мы просто хотели жить более свободно, более по-европейски.
Но человек серьезно решил меня переубедить.
Когда мы доехали до места назначения, то подобрали еще одного человека и поехали обратно.
Я рассказал, что вот я, не похожий на фашиста, говорю по-русски, иду скоро в армию, чтобы наступил поскорее мир и все стало на свои места. Человек очень напрягся.
Не то, чтобы он на меня смотрел как на личного врага, но уж точно как на убийцу мирных в Донбассе.
Это не мешало ему провоцировать меня вопросами насчет того, с кем же таки воюют ВСУ — с Россией или как.
Когда мы приехали, он напрочь забыл о моей ему бесплатной услуге; мне пришлось силой вытягивать его из машины.
Этот жлоб ударил меня, и я ответил несколько раз. Драку прекратил его друг. Он начал извиняться, добавив, что у каждого свое мировоззрение. С татарами история совсем другая.

Если среди «нетатар» я встречал людей равнодушных к политике, то среди татар таких нет.
Даже 13-летняя девочка, у которой в голове должны быть только косметика и одежда, горячо вступает в спор, рассказывает о своих татарских бедах и слушает, открыв рот, рассказы об Украине. Татары остро чувствуют несправедливость сложившейся ситуации. Только-только у них появилась Родина, как тут же превратилась в призрак. Не то, чтобы они чувствовали себя хозяевами в Крыму, нет, просто в последние годы у них наконец-то начала появляться материальная база. Они обросли хозяйством, теплицами, скотом, гостиницами-магазинами.
Татары — народ работящий, трудно днем встретить татарина, который чем-то не занят. Вдруг они почувствовали, что больше не могут влиять на свое будущее. Понятно, что особого оптимизма татары не испытывают. Но все, абсолютно все татары, с которыми у меня был откровенный разговор, были проукраински настроены. У них нет ненависти к «нетатарам», которые живут рядом — они ненавидят русскую армию, ментов и Путина. Их они считают причиной своих бед. Татары, как никто другой хотели в Европу, теперь же у них ощущение, что они стремительно скатываются в совок. Каким мрачным он может быть, они знают на примере жизни в Средней Азии.
Однажды довелось в горах искать ночлега в горном поселке; я шел по пустой улице и спросил у первого встречного. Тот, услышав, что я киевский, произнес: «О! Свои!», и потащил к себе. Усадил за дастархан и побежал договариваться с соседями о номерах. Вернувшись, напоил чаем и начал говорить.
Мужик за пятьдесят, прошедший Афган, сразу начал со злобой жаловаться на то, что пришлось отсидеть две недели за комментарии вконтакте. Грозились посадить надолго, но выпустили.
Я сижу и смотрю на мужчину, который приехал в 94-м из Узбекистана — голый и босой, с двумя детьми, отгрохал своим трудом здоровенное хозяйство. А теперь за комментарий в соцсети его бросают в тюрьму.
Представляете, какими глазами он смотрел на меня, рассказывающего о новой полиции, начавшихся посадках взяточников и других греющие душу моментах. Он чуть не плакал.

Когда придет время возвращать Крым, татары будут нам самой надежной опорой.
Еще я неожиданно встретил настоящую украинскую корчму, и не где-нибудь, а в 15 километрах от Севастополя. Эски-Кермен — это древний пещерный город на вершине неприступной горы, у подножья которой есть очень узкая и глубокая долина. В ней и стоит эта корчма.

Читайте также:     Объятия «Анаконды»

Хозяева-украинцы, которые живут там уже лет сорок, не потеряли своего языка. У них здоровенное хозяйство со свиньями, коровами, гусями, нутриями. Так приятно было в Крыму оказаться в хозяйской украинской атмосфере. Мы ели борщи, сало, вареники, деруны и говорили по-украински. И по тому, как быстро и с радостью хозяева переходили на украинский, было понятно, что они сохранят свои корни и традиции еще очень много лет.

Алексей Носивец